Неточные совпадения
Ну-ко, расскажите, “как дошли вы до жизни такой?”»
Оказалось: сын чиновника почты, служил письмоводителем в женской гимназии, давал
девицам нелегальную литературу, обнаружили, арестовали, пригрозили, предложили — согласился.
— Собирались в доме ювелира Марковича, у его сына, Льва, — сам Маркович — за границей. Гасили огонь и в темноте читали… бесстыдные стихи, при огне их нельзя было бы читать. Сидели парами на широкой тахте и на кушетке, целовались. Потом, когда зажигалась лампа, —
оказывалось, что некоторые
девицы почти раздеты. Не все — мальчики, Марковичу — лет двадцать, Пермякову — тоже так…
«Один из студентов, возвращенных из Сибири, устроил здесь какие-то идиотские радения с гимназистками: гасил в комнате огонь, заставлял капать воду из умывальника в медный таз и под равномерное падение капель в темноте читал
девицам эротические и мистические стишки. Этим он доводил девчонок до истерики, а недавно
оказалось, что одна из них, четырнадцати лет, беременна».
Девица Анна Обоимова
оказалась маленькой, толстенькой, с желтым лицом и, видимо, очарованной чем-то: в ее бесцветных глазах неистребимо застыла мягкая, радостная улыбочка, дряблые губы однообразно растягивались и сжимались бантиком, — говорила она обо всем вполголоса, как о тайном и приятном; умильная улыбка не исчезла с лица ее и тогда, когда
девица сообщила Самгину...
Человек — скрылся, явилась Олька, высокая, стройная
девица, с толстой косой и лицом настолько румяным, что пышные губы ее были почти незаметны. Она
оказалась тоже неразговорчивой и на вопрос: «Это чей дом?» — ответила...
— Вот ей бы пристало заняться такими забавами, а то зря возится с «взыскующими града»: жулики и пакостники они у нее. Одна сестра
оказалась экономкой из дома терпимости и ходила на собрания, чтобы с
девицами знакомиться. Ну, до свидания, запираю лавочку!
18) Дю-Шарио, виконт, Ангел Дорофеевич, французский выходец. Любил рядиться в женское платье и лакомился лягушками. По рассмотрении,
оказался девицею. Выслан в 1821 году за границу.
Потом пошли к модному заведению француженки,
девицы де Сан-Кюлот (в Глупове она была известна под именем Устиньи Протасьевны Трубочистихи; впоследствии же
оказалась сестрою Марата [Марат в то время не был известен; ошибку эту, впрочем, можно объяснить тем, что события описывались «Летописцем», по-видимому, не по горячим следам, а несколько лет спустя.
«И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а не то и двух, а котора у мастерицы была в обученье, дура-то дурой
окажется, да к тому же и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями у таких жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни день, то в дому содом да драна грамота, и таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких женах и
девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
Может быть, ему слишком уж ярко, при болезненном настроении его, представилась в эту минуту вчерашняя смешная и унизительная роль его перед этой
девицей, в согласии которой, как
оказывалось теперь, он был все время так спокойно уверен.
Дело в том, что Ченцов, по указанию управляющего, отыскал в селе старуху Арину Семенову и достигнул через посредство ее возможности таинственных наслаждений, каковые Арина первоначально устроила ему с одною сельскою
девицею, по имени Маланьей; но та
оказалась столь бесстыжею и назойливою, что с первого же свидания опротивела Ченцову до омерзения, о чем он объявил Арине; тогда сия обязательная старуха употребила все свое старание и уменье и свела его с тою снохою пчеловода, на которую намекнул ему Тулузов.
После отказа ее Аггей Никитич на первых порах подумал было адресовать свое приглашение к какой-либо из других дам, но
оказалось, что все это были или очень молодые
девицы, нескладно одетые в розовые платьица, или толстые, с красными лицами барыни, тяжело дышавшие от туго стянутых корсетов.
Оказалось впоследствии, что они были
девицы и две родные между собой сестрицы.
Что до дам и
девиц, то давешние расчеты Петра Степановича (теперь уже очевидно коварные)
оказались в высшей степени неправильными: съехалось чрезвычайно мало; на четырех мужчин вряд ли приходилась одна дама, да и какие дамы! «Какие-то» жены полковых обер-офицеров, разная почтамтская и чиновничья мелюзга, три лекарши с дочерьми, две-три помещицы из бедненьких, семь дочерей и одна племянница того секретаря, о котором я как-то упоминал выше, купчихи, — того ли ожидала Юлия Михайловна?
По наведении справок в волостном правлении
оказалось, что крестьянская
девица Васса Андреева находится в безвестной отлучке.
Одна из них
оказалась метрической выпиской из церкви святого Ермолая, что на Садовой, о рождении два года и два месяца тому назад, у крестьянской
девицы Вассы Андреевой незаконной дочери Зиновии, а другая написанной полуграмотно запиской...
Было, конечно, как это всегда бывает, захвачено ретивыми провинциальными полицейскими чинами несколько «подозрительных
девиц», одна даже была привезена в Петербург, но
оказалась дочерью московского купца, бежавшей из-под родительского крова с избранником своего сердца и частью мошны своего родителя, причем избранник воспользовался последнею, бросил предмет своей страсти на произвол судьбы в одном из губернских городов.
Маска
оказалась хорошенькой двадцатилетней невинной девушкой, дочерью шведки-гувернантки. Девушка эта рассказала Николаю, как она с детства еще, по портретам, влюбилась в него, боготворила его и решила во что бы то ни стало добиться его внимания. И вот она добилась, и, как она говорила, ей ничего больше не нужно было.
Девица эта была свезена в место обычных свиданий Николая с женщинами, и Николай провел с ней более часа.
Даже любовь к приятной
девице Прасковье Федоровне — и в ней,
оказывается, было зерно чего-то истинно хорошего!
Я в самом грустном расположении духа вернулся к моим товарищам и нашел компанию в значительно увеличенном составе. Новыми лицами
оказались: адвокат Ненаедов, устьсысольский купеческий сын Беспортошный и знаменитая
девица Сюзетта. Сюзетта председательствовала на банкете и была пьяна. Купеческий сын, в качестве временного нанимателя, сидел возле нее и говорил...
Жена смотрителя предложила посмотреть в дорожной сумке, висевшей на ремне через плечо у найденной на дороге молодой женщины. Там действительно
оказалось метрическое свидетельство на имя Бориса, незаконнорожденного сына
девицы Марии Толстых.
Оказывается, что le beau brun потому и находится в холостом звании, что состоит с этой
девицей в незаконном сожительстве года три, четыре.
Тут уж я, разумеется, надзираю за ним как не надо лучше, потому что это надо делать безотходительно, да уж и был такой и слух, что он с одной
девицей из купечества обручившись и деньги двести серебра на окипировку себе забрал, а им дал женитьбенную расписку, но расписка эта
оказалась коварная, и ничего с ним по ней сделать не могли.
Хозаров долго мучил любопытных двух
девиц и, наконец, вынул и представил им женихов.
Оказалось, что они были из красного леденца. Один из них, для Пашет, был, кажется, французский кирасир в шишаке и с руками, сложенными на груди крестообразно; для Анет же — в круглой шляпе и державший руки наподобие ферта. Кроме сего, к обоим женихам было приложено по целому фунту конфет.
Оказалось, что средство было очень легкое и весьма надежное: у
девицы Замшевой есть приятельница — тоже
девица — торговка, которая ходит почти во все дома и была уже несколько раз у Ступицыных и будто бы очень дружна с горничною Марьи Антоновны и даже кой-что про эту голубушку не совсем хорошее знает.
Родственников она отыскивала.
Оказалась какая то глухая старуха с племянницей, хворой
девицей. С ними была бы нестерпимая тоска жить в одной квартире, да и комнаты у них свободной нет. В общежитии не сразу найдешь вакансию; а если бы и нашлась — тоже не особенная сладость.
Жмигулина. Об нем и вспоминать не стоит: он впоследствии даже очень низким
оказался против меня. Впрочем, судьба его наказала за все невежества относительно благородной
девицы; он сам теперь находится под судом за буйственные в нетрезвом виде поступки.
Далее этого идти уже некуда, и можно с утвердительностью сказать, что действительно «последняя вещь горше первой», ибо дочь крестьянки еще «для прилики» слышала наставление: «веди себя честно», а «дочери
девиц», как выразилась одна из них на суде, получают от своих матерей «прямое руководство к своей жизни». Здесь, к удовольствию селохвалителей и градоненавистников, городские фрукты действительно
оказываются гнилостнее деревенских, но дело не в скверных концах, а в дурных началах…